Лодочник сказал правду.

Неприкаянный убедился в том, что «ветер» никогда не бывает попутным. Ему не удалось даже войти в воду, манившую непроницаемой чернотой небытия. Потом он скитался под небесами без Бога по кругам остывшей преисподней. Запас страданий оказался неисчерпаем. Он пытался хоть как-то соотнести время, прожитое ТАМ, и проведенное тут. Да и можно ли было назвать «временем» ту зыбкую слякоть, в которую он погружался, ту трясину, в которой увяз, ту глушь, в которой не рождались даже вопли отчаяния? Ему казалось, что прошли столетия. Кое-какие вещи старели, разрушались, истлевали; неощутимый поток проносил их мимо, превращая в свидетельства утраты; кое в чем еще сохранялась причинно-следственная связь. Но все это были лишь жалкие осколки потерянного, рано или поздно становившиеся орудиями пытки.

Неприкаянный отправлялся на поиски других городов. Расстояния не имели значения. Везде он видел одно и то же. Сила, носившая бесплодное семя, гнала его куда угодно, только не позволяла утонуть в ТОЙ реке. И даже единственная лодка была недоступна. Он пересек множество других рек, но не находил покоя на их берегах. Он угодил в какую-то дьявольскую ловушку. Избавиться от проклятия можно было лишь в одном месте. Это напоминало прижизненные поиски смысла, только теперь смыслом сделалось небытие.

Он снова и снова возвращался в те места, где прошло его детство, но не находил утешения. Он чувствовал себя шлюхой, жаждущей невинности. Он побывал в доме, где жила его возлюбленная, в ее саду, где когда-то цвели тюльпаны, в беседке, увитой диким виноградом…

Серые тюльпаны на фоне серой земли. Цвет вытек из них, как из его вскрытых вен вытекла кровь. Серые виноградные листья были словно ладони без пальцев, прижатые к запотевшему стеклу. Виноградины, забытые на столе. Высохшие сосцы старух…